Шлях

«Я была ребёнком Чернобыля». История Софии Москаленко

От первого лица.

26 апреля 1986 года, когда на Чернобыльской АЭС взорвался четвёртый реактор, я была 10-летней девочкой и жила в 100 километрах от станции, в столице УССР Киеве. Это была солнечная суббота, и большую часть дня я провела на улице, играя с другими детьми из нашего дома.

Мы протиснулись через кованые ворота в дальнем углу двора, а затем обошли полуразрушенную стену вокруг археологических раскопок в самом сердце Старого города. Перепрыгивая через руины, мы собирали полевые цветы и зазубренные куски глины, которые считали сокровищами, пока мамы не звали нас обедать, выкрикивая наши имена через открытые окна.

Чтобы попасть в квартиру, мы вошли через дверь, которая когда-то, до революции 1917 года, была только для прислуги. Потом все стали равны, и буржуазная квартира была разделена на две части, каждая с отдельным входом: наша – с крутой лестницей во двор, другая – с пологой мраморной лестницей, ведущей на улицу.

Ореховые паркетные полы и дореволюционные высокие потолки, украшенные рельефами, контрастировали с реальностью советской коммунальной жизни: три семьи делили коридор, ванную и кухню. На стенах ванной висели три сиденья унитаза, на каждом из которых была указана фамилия, а горелки газовой плиты были разделены между семьями.

Я ела свой обед – картофельное пюре и котлету из говяжьего фарша, а за широко распахнутым окном кухни было голубое небо. Я не знала о Чернобыле несколько дней после взрыва. Но радиация распространялась по воздуху и оседала из-за дождей. Автобусы доставляли беженцев из Чернобыля в Киев, привозя дополнительную радиацию на телах беженцев и их вещах. Я ничего из этого не знала.

Однажды приехала наша соседка Елена, научная сотрудница Киевского института ядерной физики. Без обычных формальностей она втянула мою маму в нашу комнату и закрыла за собой дверь. Она рассказала маме, что на атомной электростанции произошел взрыв, и что радиация выходит из реактора в Чернобыле, достигая опасного уровня и в Киеве. Она сказала, что мы должны держать окна закрытыми и что я должна сидеть дома, а не ходить в школу.

 buzzfeednews.com

Мне было интересно, может ли Елена быть права, а правительство - нет. Это казалось невозможным. Как мог один человек знать больше, чем все правительство, особенно правительство в Москве, где у них были лучшие специалисты? То, что Елена сказала о радиации, звучало как страшная сказка: ее нельзя было увидеть или понюхать, нельзя было избавиться от нее, просеивая или кипятя воду, и все же она могла убить. Я вытерла потные ладони о юбку.

Последовала бурная дискуссия, результатом которой стало единодушное заключение, что Елена преувеличивает незначительную проблему, чтобы выставить напоказ свои знания.

Три женщины, матриархи семей, с которыми мы делили коммунальную квартиру, кивнули друг другу и поджали губы. Они закатили глаза на ищущую внимания Елену. Я выдохнула. Казалось, все будет хорошо.

 newizv.ru

 

«Они знали, что делать»

Детство окрашено палитрой иллюзий - что мир безопасен, взрослые справедливы, а будущее прекрасно. Взрыв в Чернобыле стёр моё детство. Советский способ решения проблем заключался в том, что солдат не должен ныть или жалеть себя, и поэтому я построила саркофаг над болью, которую испытывала.

Мне потребовалось время, чтобы посмотреть мини-сериал HBO «Чернобыль». После того, как он вышел, я заметила обсуждения на русскоязычных форумах в Facebook, где буквально каждый ответ был историей выживших.

Друзья спрашивали, видела ли я это. Когда на парковке в мою машину въехал мужчина, он, узнав, что у меня украинская фамилия, сразу спросил, смотрела ли я сериал. Наконец я сдалась. Уложила троих детей спать и включила кино. Я не могла остановиться, пока не закончила все пять серий, так что просмотр затянулся до двух часов ночи.

С первой же сцены фильма было видно, как проработаны все мельчайшие детали. У нас была такая же пепельница из дутого стекла и такие же книжные полки, что и в квартире Валерия Легасова. На мне была такая же школьная форма (коричневое платье, белый воротник, черный или белый фартук).

Я была в нем в один из дней после взрыва, когда по дороге в школу увидела огромный грузовик, медленно катящийся по бульвару. Два фонтана под его кабиной разбрызгивали воду, а за ним вращалась гигантская цилиндрическая щетка, скребшая мокрый асфальт.

Я видела эти машины только перед большими праздниками. На остановке троллейбуса толпа людей гудела от разговоров. Я слышала «Чернобыль» несколько раз. Двери троллейбуса открылись, я зашла в него и стала протискиваться между пассажирами к дыроколу. Под ним сидели две женщины – их лица сморщились, а плечи были напряжены. Наклонившись друг к другу, они заговорили о раке от радиации.

В школе я спросила свою подругу, с которой сидела за одной партой, слышала ли она о Чернобыле. Она покачала головой. Я осмотрела класс. Трое детей пропали. Были ли они больны или родители забрали их из-за радиации? Но учительница казалась такой же спокойной и собранной, как всегда, и я снова вздохнула с облегчением. Правительство, учитель, моя мама - они знали что делать.

 www.fresher.ru

По дороге домой я считала причины, чтобы не волноваться. Две девочки играли в классики у входа в парк, и среди зелени раздавались детские голоса. Бабушка качала младенца в коляске. Я решила, что все эти люди, проводящие время на открытом воздухе, не могут ошибаться. Все должно быть хорошо.

Но каждый день моя уверенность ослабевала, даже когда партийные руководители по телевидению уверяли нас, что «пожар» в Чернобыле находится под контролем. Во дворе, в автобусах и троллейбусах, в продуктовых магазинах я слышала шёпот, противоречащий официальным новостям. Говорили, что первые спасатели, отправившиеся в Чернобыль, умирали. Я слышала, что десятки тысяч людей были эвакуированы, и им пришлось оставить всё, что у них было. У нас с мамой было не так уж много вещей, но я не могла представить, что оставлю коллекцию книг, стоявшую вдоль стен в нашей комнате.

Одноклассник, чей отец был милиционером, заставил нас на переменке поклясться, что мы никому не выдадим тайну, а затем рассказал нам о средствах защиты, которые использовали военные при отправке в Чернобыль, и о специальных химических душах, которые им приходилось принимать на выходе. Каждый день все больше детей пропускали школу. Всё больше окон оставались в майскую жару закрытыми или же их открывали, предварительно натянув на раму белую марлю. Утром и ночью грузовики мыли улицы, ползая в темноте, а их щетки шуршали, словно напоминания о том, что все должны молчать.

Благодаря своим связям со спекулянтами наша соседка Ирина раздобыла счетчик Гейгера и однажды ночью притащила его домой. Мы водили его палочкой над молоком, яйцами, хлебом. Все затрещало, залилось радиацией. Мы вслух поинтересовались, исправно ли устройство. На следующий день Ирине пришлось вернуть счётчик, но его треск запомнился мне как саундтрек к моей тревоге.

 ipukr.com

 

Наконец, эвакуация

Одна за другой машины, обычно припаркованные у нас во дворе, исчезали. Бабушки, охранявшие мораль каждого со скамейки, рассказывали о том, как убегали люди. Они направлялись как можно дальше от Киева, чтобы избежать радиации. Ни у кого в моей семье не было машины, что было редкостью в СССР.

Мой отец, который к тому времени женился во второй раз и проживал в Риге, более чем в 900 километрах от Чернобыля, не выразил никакого желания принимать меня. Это было даже хорошо, потому что билеты на поезд были распроданы, а спекулянты перепродавали их по непомерным ценам – 200 руб, что вдвое превышало среднемесячную зарплату.

Лишь в конце мая правительство объявило об обязательной эвакуации детей школьного возраста. Они не сказали, как надолго.

 chernobyl.kh.ua

Моя мама сшила для меня спортивную сумку из легкой прочной ткани старого парашюта и молнии, которую она вытащила из пиджака моего деда. Упаковывая мою одежду, она объяснила, что не сможет отвезти меня на вокзал из-за работы, но я большая девочка и должна понимать.

Я читала об эвакуации в книгах о Второй мировой войне, мрачные истории о больных, голодающих детях, теряющихся на вокзалах. Я хотела остаться дома.

Но я была большой девочкой. Я поняла. Когда сослуживец моей матери отвез меня в школу, где грохотали автобусы, готовые отвезти нас на вокзал, я не плакала.

В поезде в Крым я утешалась равномерных покачиванием, знакомыми лицами одноклассников, сладким чаем, который нам подавали в алюминиевых кружках со стеклянными вставками.

«Может, это не так и ужасно», – подумала я. – Может, мы побудем  там месяц, как в отпуске, а потом вернемся домой».

Я ошибалась. Эвакуация длилась три месяца и больше походила на учебный лагерь, чем на каникулы. В первый день мы выучили множество правил, регулирующих каждый момент нашей жизни. Нам не разрешали выходить за определенный периметр.

Жесткий график занимал нас от рассвета до заката. Каждый день мы тренировались в походных порядках и пели военные песни. После этого мы выдвигались по бетонной дороге, обесцвеченной солнцем и окруженной кипарисами, к пляжу.

По свистку нам разрешили идти (не бегать) по мелководью, оцепленному ярко-красными буями. Нам не разрешали плавать. Чтение считалось одиноким занятием, и, поскольку нам было поручено построить коллектив, книг не было.

В письмах я умоляла маму забрать меня. В июле правительство объявило, что детей не пустят обратно в Киев до сентября, и некоторые родители приехали забрать своих детей. Я была среди тех, кто остался. Моя мама написала, что вытащить меня будет слишком дорого.

Я думала о том, чтобы сбежать из лагеря и вернуться в Киев. Но когда я попыталась убедить своих друзей присоединиться ко мне, они слабо улыбнулись и пожали плечами. Им понравилась идея приключения, но они беспокоились о деталях: где мы будем спать, где взять еду, и что, если милиция поймает нас.

«Они не три мушкетера», – подумала я с тревогой.

Мне не терпелось уйти. Я вся чесалась. Ночью я чесала голову, пока не почувствовала под ногтями теплую липкую кровь. Струпья покрыли кожу головы. Чешуйчатые пятна расползались между пальцами и в сгибах локтей.

Через несколько месяцев я узнала, что у меня развился дерматит – аутоиммунное заболевание, которое может быть вызвано стрессом. Это также было обычным эффектом радиационного воздействия. Но тогда, в лагере, я была уверена, что это рак.

Ну и ладно – подумала я тогда. В любом случае обо мне никто не заботился, ни мои родители, ни учителя. Правительство солгало о Чернобыле, сказав, что это безопасно. Весь май я играла на открытом воздухе, мокла под радиоактивным дождем, копалась в радиоактивной грязи, ела радиоактивную пищу.

 

Диагноз после долгих лет изнуряющей боли

Маша Гессен из Нью-Йорка раскритиковала образ советских чиновников в сериале «Чернобыль» как нереалистично гуманистический. Советские люди не стали бы подвергать сомнению официальную позицию партии, как это делает химик Валерий Легасов в сериале, спрашивая: «Неужели это действительно так?»

«Дело в том, – писала Гессен, – если бы он не знал, как это работает, у него никогда не было бы лаборатории».

Точно так же Ульяна Хомюк, которую сыграла Эмили Уотсон, была не похожа на советских ученых, которых она должна была представлять. Вместо этого ее стремление к истине и ее обращения к властям, как писала Гессен, «похоже, воплощают все возможные голливудские фантазии».

Действительно, в 1986 году я не видела ничего, кроме пустых взглядов и напряженных верхних губ взрослых, ответственных за это. Вот почему я так благодарна сериалу Чернобыль за каждое отклонение от советского сценария. Наконец, я наблюдала за реакциями, которые так хотела увидеть, когда мне было 10 лет.

Кто-то тогда должен был стучать по столу, таращиться на правительственную ложь, кричать на лицемеров. Поскольку никто этого не делал, мои собственные эмоции казались каким-то капризом. Поскольку никто так никогда не раскаялся, мои обиды казались необоснованными.

Наблюдение за сериалом было похоже на получение диагноза малозаметной на первый взгляд, но разрушительной болезни, которую тем, кто не страдает, трудно оценить или даже поверить в нее. Это было подтверждением, что всё реально.


ІНШЫЯ НАВІНЫ РУБРЫКІ

Падзяліцца: 26.04.2021

Перадрук матэрыялаў магчымы пры абавязковай наяўнасці зваротнай і актыўнай гіперспасылкі.