Прочитать первую часть интервью можно тут.
Авария – раз в 100 000 лет?
– Насколько часто вообще бывают аварии на атомных станциях? И что считать аварией, а что – нет? Там же постоянно что-то происходит…
– Да. Меня, честно говоря, раздражает, когда аварией называют практически любое событие на станции.
По определениям – даже в глоссариях МАГАТЭ [или в национальных нормах России или Канады] – аварией считается именно радиационная авария, то есть событие с выходом радиоактивности. А есть события, связанные с отказом оборудования, которые не приводят к выходу радиоактивности.
Это две разные вещи. Первое – обычное производственное событие, второе – радиационная авария. Потому что отказ оборудования – это норма, он происходит на любой станции: угольной, атомной, мазутной, в Беларуси, в Литве… Да, это нежелательно, и блоку ещё сутки нужно постоять, прежде чем снова войти в эксплуатацию, и за сутки простоя теряется полмиллиона долларов, если не больше. Но это принципиально разные вещи.
Ещё один момент – про вероятности аварий – странно подаётся в СМИ: когда говорят, что вероятность аварии – раз в миллион лет или раз в сто тысяч лет. Но это не совсем так устроено. [В рамках моделей] есть такая характеристика, как вероятность события, это реальный термин. Но это не про то, что кто-то «посчитал» и теперь раз в 100 000 лет обязательно что-то взорвётся.
Нужно понимать, что разные элементы оборудования имеют разную вероятность отказа, и для аварии нужна определённая последовательность событий, которая может случиться с определённой вероятностью.
При этом у существующих реакторов нет каких-то известных сценариев, которые неизбежно приведут к катастрофе. Чтобы произошло какое-то событие, эти отказы должны сложиться в определённую цепочку. Но, конечно, в модели не закладывается, что атомную станцию будут атаковать ракетами.
Авария на Фукусиме была предсказуема – не обновили данные по высоте волны
При этом Чернобыль – это уникальный случай: единственный, где реактор взорвался именно так. Сошлись сразу многие факторы: и человеческая ошибка, и конструкционные недостатки. Был только вопрос времени, когда это произойдёт.
А, например, на Фукусиме произошла чисто человеческая ошибка и игнорирование базовых вещей. Там взорвался не сам реактор, а произошла разгерметизация зданий, и выброс радиоактивности был на порядок ниже. Поэтому и последствия другие – это можно проверить по отчётам МАГАТЭ.
Как это происходило? Когда компания Westinghouse строила станцию, проектирование велось, исходя из прогнозируемой высоты волны, которая могла бы затопить станцию. Но со временем выяснилось, что возможная высота волны может быть выше. Westinghouse сообщили об этом.
И вот здесь – важный момент – японская сторона не учла эти новые данные и не усилила защитные сооружения. При этом станция проектно выдержала землетрясение, энергоблоки были штатно остановлены.
Автоматически включенные в работу дизель-генераторы позволяли обеспечивать энергией отведение тепла топлива в бассейнах выдержки и в реакторах. Но когда пришла высокая волна, вода затопила помещения с дизель-генераторами, электроэнергия третьего класса (Class III Power) была потеряна повторно.
Тепло перестало отводиться, и после потери охлаждения пароциркониевая реакция с выходом водорода, а впоследствии и взрыв водорода – были лишь вопросом времени.
Уроки Фукусимы сводятся к тому, что станциям нужно обеспечивать большие проектируемые пределы прочности. Важно, что сама станция на момент строительства была построена корректно, но – по предоставленным данным. После их уточнения проект не был скорректирован, и в итоге произошла авария.
Может ли на станцию упасть самолёт?
– Иногда обсуждают сценарий с самолётом (это риск, который учитывался при строительстве БелАЭС – ред. ЗП).
– Да, падение самолёта – это интересный кейс, станции проектируются с таким расчётом. Я этим напрямую не занимался, но такие сценарии действительно рассматриваются. Станции проектируются так, чтобы в случае падения самолёта на энергоблок не произошло события уровня Чернобыля.
При этом учитываются не любые самолёты, а те, которые реально могут там оказаться. Смотрят, есть ли поблизости аэропорты, какие маршруты проходят, какие самолёты летают, их массу, скорость и так далее. Если над станцией вообще ничего не летает — такие расчёты могут не требоваться.
И если продолжить про Чернобыль: авария, которая произошла там, в таком виде невозможна на других блоках. Потому что конструкционные особенности реактора и процессы внутри него сильно отличались. Сами станции в чём-то похожи: турбины, сепараторы и так далее, но сам реактор может сильно отличаться.
Повторится ли Чернобыль?
– То есть повторение Чернобыля в принципе невозможно?
– Именно в таком виде и масштабе – нет, это невозможно. У чернобыльского реактора был режим, который привёл к аварии, после того его сделали невозможным.
Существующие блоки модернизировали (увеличили обогащение топлива, заменили графитовые стержни, модернизировали системы безопасности). Хотя, если честно, я считаю, что такие станции вообще не стоило строить — там было слишком много допущений даже для своего времени, а Советский союз тогда ещё не умел делать реакторы с водой под давлением большой мощности.
– Допущений: конструкционно или организационно?
– Скорее конструкционно. Операторам дали задачу провести эксперимент – посмотреть, сколько энергии можно получить на выбеге турбины. Идея сама по себе нормальная: турбина ещё вращается, можно снять и использовать дополнительную энергию.
Были заданы условия эксперимента – как на это нужно выйти, и так далее. Но не было жёсткого регламента, который бы запрещал проводить эксперимент при других условиях. И в какой-то момент участники событий решили: «Проведём на другой мощности» – и сильно снизили мощность реактора.
И есть такая вещь, как так называемое ксеноновое или йодное отравление зоны – «яма», когда изотопы начинают активно поглощать нейтроны и реакция подавляется. Мощность реактора можно было поднимать только когда этот эффект пройдёт – это связано с периодом полураспада, порядка двадцати с лишним часов.
Оператор говорит: «Я ничего не нарушил» – и он прав
Но режим вывода мощности обратно не был запрещён – что, на мой взгляд, плохо. И когда они стали поднимать мощность, она просто не поднималась после определённого уровня. И они решили: «Окей, проведём эксперимент на более низкой мощности».
В процессе в реакторе нейтроны уничтожали этот йод – его становилось всё меньше и меньше. И в какой-то момент, когда йода стало мало, нейтроны начали взаимодействовать уже напрямую с топливом, и запустилась цепная реакция, которую уже ничто не сдерживало.
В результате произошел резкий скачок мощности и перегрев (если упростить – это как скороварка). То есть в Чернобыле был не атомный взрыв, а тепловой: взорвался пар, возможно, водород. Мы до сих пор точно не знаем всех деталей.
И в этом контексте оператор говорит: «Я ничего не нарушил» – и он, в общем, прав. Потому что регламент позволял ему делать те действия, которые он делал. Это описано, например, в INSAG-7 – одном из ключевых докладов по Чернобылю.
С одной стороны, если бы он не отклонился от условий эксперимента, скорее всего ничего бы не произошло. Но отклоняясь от условий эксперимента, он не нарушал регламент управления реактором и не делал ничего запрещённого.
Получается довольно двоякая ситуация. Но это всё равно и человеческая ошибка, и конструкционный недостаток реактора, и в целом чудовищная трагедия. Основная проблема – это стронций и цезий, которые попали в атмосферу. Если смотреть на другие изотопы, например, йод, – его уже почти не осталось. А вот стронций и цезий будут сохраняться ещё 300–400 лет.