Бебжанский национальный парк – крупнейшая охраняемая природная территория Польши. Долина реки Бебжи с торфяниками, изгибами русла и миграционными путями птиц формирует единое природное пространство с беларусским Полесьем. Формально – это Польша. Экологически – тот же регион.
И по проблемам – почти точное отражение того, что сегодня происходит в Беловежской пуще: давление туризма, идеализация «первобытной природы» и постоянные споры о том, где заканчивается охрана и начинается использование.
Я оказалась в Бебжанском национальном парке на экскурсии для журналистов, которая изначально выглядела как обычная прогулка по одному из самых известных природных мест Польши. Болота, птицы, туман, деревянные настилы – примерно так я это себе представляла. Но вместо спокойного рассказа о красоте ландшафта получила довольно прямолинейный и откровенный разговор о конфликтах, которые скрываются за туристическими открытками.
Экскурсию для нашей группы вёл Гжегож Блаховски – лесник по образованию, эколог, исследователь и гид, который работает в долине Бебжи более 25 лет. Он начал без вступлений и комплиментов:
«У нас нет времени на любезности. Мы не должны говорить о национальном парке только как о чём-то прекрасном и исключительно позитивном».
По его словам, за четверть века здесь изменилось почти всё – от состава туристов до отношения к охране природы.
Туризм и «лучшие эмоции»: почему природа проигрывает
О туризме Гжегож Блаховски говорит почти сразу – и довольно резко. По его мнению, массовый туризм в принципе несовместим с охраняемыми природными территориями, особенно с такими хрупкими экосистемами, как болота и места миграции птиц. Присутствие большого количества людей само по себе становится источником стресса для животных, объясняет он, и этот эффект накапливается годами.
Когда Блаховски начинал работать в Бебжанском национальном парке, многие виды, которые сегодня считаются редкими, были здесь обычным явлением. Теперь ситуация изменилась. Он связывает это не с одной конкретной причиной, а с совокупностью факторов – от роста туризма до климатических изменений.
Современная фото- и видеосъёмка, по его словам, буквально подталкивает людей подходить всё ближе к животным и «добывать» впечатления любой ценой. При этом сам смысл пребывания на природе всё чаще сводится к личному опыту и эмоциям.
«Для большинства это вопрос достижений и ярких ощущений, – считает учёный, – но что именно мы называем “лучшими эмоциями", – большой вопрос».
Сам он выступает за так называемый тихий туризм – небольшие группы по 10-15 человек, не больше. Всё, что выходит за эти рамки, он называет прямым конфликтом между человеком и экосистемой.
Мы идём по долине Бебжи, и Блаховски показывает места, которые за последние десятилетия сильно изменились. Там, где раньше были труднопроходимые, грязные тропы, сегодня – настилы, указатели и удобные маршруты.
«Раньше сюда приезжали в основном натуралисты – люди, которые знали, зачем они здесь, и были готовы мириться с дискомфортом. Сейчас смартфоны и GPS сделали природу доступной, но одновременно лишили её ощущения дикости», – считает учёный.
Особенно его раздражает ожидание, что природа должна постоянно развлекать. Люди часто жалуются, что на открытых пространствах «ничего не происходит», рассказывает Блаховски. Но чтобы увидеть живую природу, нужны время, опыт и тишина – и именно этого массовый туризм чаще всего не предполагает.
Последствия такого подхода уже видны в цифрах. За последние десять лет численность лосей в долине Бебжи сократилась примерно вдвое – с 600-700 до 300 особей. Даже учёные сегодня не могут точно объяснить причины этого спада, подчёркивает он. Есть гипотезы, но простых ответов нет.
При этом проблема, по его словам, не только в туристах. Ограничения в Польше часто носят формальный характер: если на потоке посетителей можно заработать, правила стараются обходить. Национальному парку сложно этому противостоять из-за тесных связей внутри местных сообществ. Формально система выглядит логично: вход платный, деньги идут на охрану природы, гиды оплачиваются отдельно. Но на практике, считает учёный, эта модель всё чаще работает в ущерб экосистеме.
Слушая этот разговор, я всё больше ловлю себя на ощущении дежавю. Почти каждый аргумент легко перенести на беларусский контекст: от дискуссий о допустимом туризме – до попыток совместить охрану природы и коммерческий интерес. И чем дальше мы идём по Бебже, тем отчётливее становится: это не локальная проблема одного парка, а симптом куда более широкой системы.
«Первобытного леса не существует»: о том, как мы идеализируем природу
В какой-то момент разговор в долине Бебжи уходит от туризма и цифр к теме, которая звучит почти провокационно – особенно для людей, привыкших говорить об охраняемых территориях с придыханием. Гжегож Блаховски говорит о «первобытном лесе» как о мифе, который мы сами для себя придумали.
«В Европе практически не осталось мест, где человек никогда не присутствовал. Люди жили здесь столетиями, использовали леса, осваивали земли, вырубали, пахали, возвращались и уходили. Мы слишком часто говорим о первобытной природе так, будто она существовала отдельно от человека, – объясняет он. – Но люди всегда были частью этих ландшафтов. Идеализация мешает нам честно говорить о том, что происходило на этих территориях».
В Польше этот разговор особенно острый из-за структуры собственности на леса. Около 65% лесных территорий находятся в государственной собственности, ещё примерно 30% – в частных руках. После Второй мировой войны страну активно засаживали сосной: она неприхотлива к качеству почвы и экономически выгодна. В коммунистический период главным было быстрое восстановление лесов, а не разнообразие экосистем. Сегодня подходы меняются, но последствия той политики до сих пор определяют ландшафт.
Именно здесь Блаховски делает вывод, что термины вроде «древний» или «первобытный» лес часто тешат наше самолюбие, но плохо описывают реальность. Он напоминает, что даже на территории Беловежской пущи несколько сотен лет назад могли находиться сельскохозяйственные угодья. Это не отменяет её ценности, но требует другого – более честного – разговора об истории землепользования.
Для меня этот момент оказался одним из самых важных за всю экскурсию. В беларусском контексте Беловежскую пущу часто представляют как абсолютную противоположность «испорченной» природе – как нечто вечное и нетронутое. Но именно такая риторика, как ни парадоксально, может работать против охраны природы. Когда лес становится символом, а не сложной живой системой, любые решения вокруг него превращаются в политический или идеологический спор.
Блаховски подчёркивает: признание того, что ландшафт менялся под влиянием человека, не означает разрешение делать с ним всё что угодно. Наоборот, это требует большей ответственности.
«Если мы продолжаем жить в иллюзии, что можем просто “не трогать” природу, – считает учёный, – мы упускаем момент, когда ей действительно нужна защита и продуманное управление».
В Бебже почти половина территории национального парка – это выкупленные частные земли: не только леса, но и луга. Парк вынужден договариваться, выкупать участки, лавировать между интересами местных жителей, государства и экологов. И всё это происходит в пространстве, которое принято считать «дикой природой».
Когда вид исчезает: тетерев, цифры и иллюзия контроля
Самой тяжёлой частью экскурсии становится разговор о видах, которые исчезают буквально на наших глазах. Гжегож Блаховски рассказывает историю тетерева – птицы, которая ещё совсем недавно была обычной для этих мест. Сегодня она почти исчезла не только в Бебжанском национальном парке, но и в Европе в целом.
Он вспоминает, что в период около 2000 года на болотах Бебжи насчитывалось примерно 240 токующих самцов тетерева. В 2010 году их осталось около 50. В 2025 году, по его словам, в национальном парке был замечен только один тетерев. За четверть века популяция сократилась с сотен особей до единичных наблюдений.
Причин, объясняет учёный, много: хищники, болезни, изменение климата. Тетеревам нужен снег, чтобы прятаться зимой, а зимы становятся всё менее предсказуемыми.
Но есть интересный момент. В парке были проекты по реинтродукции – птиц привозили из других парков, даже из Украины, но результата это не дало. Блаховски говорит об этом спокойно, почти без эмоций, но добавляет жёсткую ремарку: у него есть ощущение, что на масштабные проекты по возвращению видов гораздо легче получить финансирование, чем на повседневную, «негромкую» защиту того, что ещё осталось. В конечном счёте, признаёт он, всё снова упирается в деньги.
Разговор о тетереве постепенно переходит к более широкой теме – управлению популяциями животных. Считать зверей в таких экосистемах, как Бебжа, крайне сложно. Он приводит пример с благородными оленями: в одну зиму их насчитали около 1 100, в следующую – всего 100–150. Всё зависит от метода подсчёта. Если считать животных в местах подкормки, данные неизбежно будут искажены.
То же самое касается и волков. По данным с фотоловушек, которыми пользуется Блаховски, в регионе обитают шесть или семь волчьих групп. Волки охотятся на оленей и играют важную роль в экосистеме, но для охотников они часто выглядят конкурентами. При этом, подчёркивает учёный, волки обычно забирают самых слабых животных – и именно это поддерживает баланс. Полностью «контролировать» диких животных, по его мнению, невозможно, как бы ни хотелось этого администрациям и политикам.
Тема охоты в Польше – отдельный пласт. Охота на оленей здесь давняя традиция, и отношение к ней постепенно меняется. Блаховски говорит, что знает охотников, которые учат своих детей не стрелять ради трофеев, а наблюдать за природой. Но система остаётся сложной и противоречивой. В национальном парке отстрел возможен по разрешению директора – формально всё находится под контролем. На практике же, считает учёный, невозможно принимать взвешенные решения без точных данных и без постоянного диалога между экологами, активистами, охотниками и администрацией парка.
Когда экскурсия подходит к концу, Блаховски останавливается и показывает на долину. Десять лет назад, говорит он, с этой точки можно было одновременно увидеть до десяти лосей. Сегодня – ни одного.
Уезжая из Бебжанского национального парка, я всё время возвращаюсь к мысли, что эта история слишком знакома, чтобы считать её исключительно польской. Здесь те же споры, те же иллюзии и те же неудобные вопросы, что и в Беларуси. Миф о «первобытном лесе» оказывается удобным, но опасным: он позволяет говорить о природе как о символе, а не как о сложной и уязвимой системе.
Опыт Бебжи показывает, что охраняемые территории не разрушаются внезапно – они истощаются постепенно, под давлением туризма, денег и желания всё упростить.