«Это первая война такого типа»
Полномасштабная война в Украине стала первым вооружённым конфликтом, экологические последствия которого приходится анализировать без готовых методик. Современные боевые действия привели к появлению новых типов загрязнений: оптоволокна от FPV-дронов, микропластика, композитных материалов, аккумуляторов, содержащие литий, а также огромных объёмов боеприпасов, в том числе устаревших советских образцов. Масштабы этого воздействия пока невозможно точно оценить – не только из-за секретности военной информации, но и потому, что наиболее пострадавшие территории остаются недоступными для исследований.
«Это первая война такого типа. У нас нет методичек, нет инструкций, нет даже теоретической базы, на которую можно было бы опереться», – объясняет «Зелёному порталу» Алексей Василюк, украинский эколог, специалист по охраняемым природным территориям и сохранению биоразнообразия.
По его словам, всё, что человечество знало о войне с точки зрения экологии – от окопов до химического оружия времён Первой мировой, – сегодня утратило актуальность.
«Мы можем с уверенностью сказать, что всё это загрязнение уже попало в окружающую среду. Но мы не знаем ни сроков его разложения, ни того, как именно оно будет вести себя в природных системах», – подчёркивает Василюк.
Эта неопределённость становится одной из ключевых характеристик экологического наследия войны.
Новые загрязнения
Одной из принципиальных особенностей войны в Украине стало появление загрязнений, с которыми экология раньше просто не сталкивалась. Речь идёт не только о «привычных» последствиях взрывов и пожаров, но и о материалах, которые раньше не использовались в боевых действиях в таких масштабах. Особую тревогу у экологов вызывает оптоволокно, которым буквально покрыты прифронтовые территории. Пока оно лежит на поверхности, его ещё можно собрать. Но если война затянется и материал начнёт разрушаться, почвы окажутся насыщены мельчайшими стеклянными фрагментами. Такие «стеклянные иглы» невозможно извлечь механически, и они могут остаться в грунте навсегда, меняя его свойства. Каким образом? Этого пока никто не знает.
Ещё менее заметным, но потенциально даже более опасным загрязнением становятся аккумуляторы дронов. Каждый FPV-дрон содержит батарею, по объёму и химической нагрузке многократно превосходящую обычную пальчиковую батарейку. В условиях, когда на одном участке фронта могут быть уничтожены тысячи дронов, литий и сопутствующие вещества попадают в почву в объёмах, которые сегодня невозможно даже приблизительно оценить. Технологий для извлечения этих элементов из грунта не существует, а значит, речь идёт о долгосрочном и необратимом загрязнении.
К этому добавляется ещё один фактор, характерный именно для современной войны, – массовое использование генераторов в городах из-за разрушенной энергетической инфраструктуры. Тысячи работающих двигателей внутреннего сгорания становятся источником постоянного загрязнения воздуха в жилых районах, создавая экологическую нагрузку, которой не было ни в одном из крупных конфликтов прошлого века.
Почва, вода и химия войны
Если новые материалы задают неизвестный вектор будущих исследований, то последствия самих взрывов уже сегодня позволяют говорить о долгосрочных экологических изменениях.
«Любой артиллерийский снаряд – это не только металл, но и сложная химическая начинка. Во время взрыва большая часть веществ рассеивается в воздухе, однако часть оседает на поверхности земли и вступает в химические реакции уже в первые часы после удара.
Сера, содержащаяся в боеприпасах, при контакте с влагой превращается в серную кислоту – не через годы, а буквально в течение нескольких часов. Она поражает растения, меняет кислотность почв и запускает процессы деградации, которые невозможно обратить вспять. Тяжёлые металлы, в свою очередь, задерживаются в грунте надолго и постепенно просачиваются вглубь, достигая подземных вод», – рассказывает Алексей Василюк.
Этот процесс может растянуться на десятилетия. С каждым дождём и каждым периодом таяния снега вредные вещества медленно перемещаются вниз по почвенным слоям, ухудшая качество воды. Даже если активные боевые действия прекратятся сегодня, состояние грунтовых вод будет продолжать ухудшаться ещё многие годы.
«Очистить подземные источники технически невозможно», – замечает эколог.
В отличие от почвы и воды, загрязнение воздуха распространяется гораздо быстрее и не знает границ. Продукты взрывов и пожаров могут выпадать в виде кислотных дождей за тысячи километров от места боевых действий. Война влияет не только на зону активных боевых действий. Экологические последствия распространяются за её пределы – через воздух, воду и трансграничные процессы.
«Война в Украине – это не локальный конфликт. Загрязнения, милитаризация границ, энергетические решения – всё это отражается на всей Европе. Именно поэтому вопрос послевоенного восстановления Украины напрямую связан с будущим европейской климатической политики», – отмечает Алексей Овчинников, главный редактор Ukraine War Environmental Consequences Work Group.
Заминированные ландшафты и фрагментация страны
Украина сегодня – одна из самых заминированных стран мира, и это не временная аномалия, а фактор, который будет формировать её ландшафт и экономику десятилетиями. По разным оценкам, разминирования могут потребовать 26-33% территории страны, а сроки этих работ варьируются от 77 до 750 лет. Даже самые оптимистичные сценарии предполагают десятилетия – дольше жизни поколения, которое переживает войну сейчас.
Эта цифра звучит почти абсурдно, но, как объясняет Алексей Василюк, в ней нет преувеличения.
«Официально обещают, что разминирование будет длиться примерно 750 лет. Это много поколений людей, и мы точно не застанем его конец. При таких масштабах Украина неизбежно столкнётся не просто с проблемой очистки территорий, а с их структурным разделением. Территория разделится на фрагменты: те, где есть смысл проводить разминирование, и те, где его проводить не будут», – объясняет эксперт.
В приоритете, по его словам, окажутся дороги, населённые пункты, сельскохозяйственные земли – всё, что можно относительно быстро вернуть в хозяйственный оборот. Природные территории, особенно сильно пострадавшие от боевых действий, окажутся в конце очереди.
«Я не думаю, что нас будут спрашивать. На первом месте будут критерии экономики», – подчёркивает эксперт.
Особую тревогу у эколога вызывает фактор времени, о котором в публичных дискуссиях почти не говорят.
«Если сейчас в лесу лежат мины и снаряды, их можно просто собрать, так как они на поверхности. Но через 100 лет на этом месте вырастут деревья, они успеют умереть, на их месте вырастут новые, и все боеприпасы окажутся глубоко в земле под корнями. Найти и извлечь это станет технически нереально», – объясняет Василюк.
Таким образом, решение «разберёмся потом» со временем может превратиться в решение «не разберёмся никогда». Территории, которые не будут разминированы в первые десятилетия, рискуют навсегда остаться зонами отчуждения – не в результате осознанной экологической политики, а из-за технической невозможности что-либо изменить.
Этот сценарий не уникален для Украины. Василюк напоминает, что во Франции до сих пор существуют полностью закрытые зоны со времён Первой мировой войны – около ста километров территорий, куда запрещён доступ. Подобные «вечные» зоны есть также в Германии, Великобритании и Нидерландах.
«Если такие развитые страны закрывают эти зоны навсегда, значит, у них есть чёткие нормативы. Эти причины прописаны в их законах и инструкциях уже больше ста лет», – отмечает он.
Природа без человека: восстановление и инвазивные виды
Отсутствие человека на заминированных и разрушенных войной территориях может восприниматься как шанс для дикой природы на восстановление. Этот сценарий прочно связан с Чернобыльской зоной отчуждения – пространством, где за десятилетия сформировались устойчивые популяции диких животных и относительно сложные экосистемы. Однако переносить этот опыт на современные зоны боевых действий, по словам эколога, крайне опасно.
«Когда случился Чернобыль, инвазивных видов было значительно меньше, а сам регион – это Полесье, влажный край с совершенно другими природными условиями. Южные и восточные регионы Украины, где сегодня проходят активные боевые действия, реагируют на отсутствие человека иначе. Здесь формируется не “возвращение дикой природы”, а совершенно новый, плохо управляемый ландшафт», – подчёркивает Алексей Василюк.
Одной из ключевых проблем становится взрывной рост инвазивных видов. Эти растения и деревья раньше сдерживались постоянной хозяйственной деятельностью: поля обрабатывались, дворы очищались, обочины дорог выкашивались. Война этот контроль обнулила. Сегодня, по словам эксперта, амброзии в зоне боевых действий в сотни раз больше, чем до войны. Она распространяется в масштабах, которых Европа ещё не видела.
«Если раньше мы не могли победить амброзию вдоль дорог, то что делать теперь, когда ею заросла вся зона боевых действий? Никто не знает, как это решать», – признаёт он.
Важно: речь идёт не о нехватке политической воли, а об отсутствии готовых экологических решений для ситуации такого масштаба.
При этом визуально эти территории могут выглядеть «зелёными» и даже «ожившими». Спутниковые снимки показывают протяжённые зелёные полосы вдоль линии фронта, особенно на юге Украины. Но за этим зелёным цветом часто скрываются монотонные массивы чужеродных видов – акации и других агрессивных растений, вытесняющих местную флору.
«Это не та природа, которой мы восхищаемся в Чернобыле. Это будут просто кусты акации до горизонта», – говорит Василюк.
Экологическая ответственность и пределы подсчёта
Разговор об экологических последствиях войны почти неизбежно упирается в вопрос ответственности – и в то, как считать ущерб, когда точных данных просто не существует. Формально окружающая среда страдает от действий обеих сторон конфликта. Однако масштабы и характер этого воздействия принципиально неравны.
«Россия использует несоизмеримо больше боеприпасов, часто – устаревших, произведённых ещё в советское время, без каких-либо экологических стандартов. Это нереальные объёмы. Тактика проста – засыпать территорию снарядами», – объясняет Алексей Василюк.
Он подчёркивает, что экологический эффект старых боеприпасов существенно тяжелее, чем у современных, и усугубляется именно массовостью их применения.
С точки зрения международного права эта асимметрия имеет чёткую интерпретацию. Женевская конвенция исходит из того, что если одна страна является агрессором, а другая – защищается, то негативные экологические последствия обороны также лежат на стороне агрессора. Иными словами, Украина не строила бы фортификации, не вела бы огонь и не использовала бы боеприпасы, если бы не нападение. Это принципиальный момент – не только юридический, но и политический, поскольку он задаёт рамку для будущих дискуссий о компенсациях и ответственности.
Проблема, однако, в том, что даже при ясной рамке ответственности точный масштаб ущерба остаётся неизвестным. И, возможно, не будет известен ещё долго.
Открытых данных о количестве использованных боеприпасов, их химическом составе и точных зонах поражения нет, а наиболее загрязнённые территории всё ещё остаются недоступными для исследований.
Показателен пример разрушения Каховского водохранилища. Площадь зоны затопления составила 612 квадратных километров, поток воды достигал шести метров в толщину.
«Я с уверенностью сказать, что весь литий из аккумуляторов дронов на сто процентов попал в грунт. И всё, что жило в Каховском водохранилище, попало в море и погибло. Тоже сто процентов. Но на вопрос, сколько именно это – “сто процентов”, – ответа нет. Я не знаю. Мы не знаем. Там была огромная зона, и всё живое, что там было, погибло», – говорит Василюк.
То же самое относится и к загрязнениям от боеприпасов и взрывов. Мы можем говорить о необратимости процессов, о длительном вымывании тяжёлых металлов в грунтовые воды, о глобальном распространении загрязнений через атмосферу. Но назвать точные цифры сегодня невозможно. Отсутствие данных – прямое следствие войны, оккупации и секретности.
«Поэтому экологический ущерб войны в Украине существует в двух измерениях одновременно. С одной стороны, он очевиден и в ряде случаев стопроцентен. С другой – он плохо поддаётся подсчёту и измерению. Это противоречие станет одним из ключевых вызовов для нас в послевоенный период: нам придётся принимать решения и выносить оценки, опираясь не на точные цифры, а на совокупность научных, юридических и этических аргументов», – рассуждает Василюк.
«Слепое восстановление» как риск будущего
Если сама война стала для Украины экологической катастрофой, то не менее опасным может оказаться то, что последует после её окончания. Экологи всё чаще используют термин blind restoration – «слепое восстановление», – описывающий ситуацию, когда стремление как можно быстрее восстановить разрушенную страну приводит к новому, иногда ещё более масштабному, ущербу для природы.
«Исторически восстановление после каждой войны могло наносить природе ещё больше ущерба, чем сама война. Это очень предсказуемый сценарий: страна пострадала, международное сообщество готово помогать, появляются деньги и бизнес, который требует “особого режима”. Экологические нормы начинают восприниматься как помеха, а не как защита», – говорит Алексей Василюк.
Особую тревогу у эксперта вызывают попытки вывести из-под экологических процедур именно самые чувствительные объекты. Среди них – проект восстановления Каховской ГЭС.
«Это звучит абсурдно. Каховка – супертревожный объект, который обязан проходить максимально прозрачную международную оценку», – подчёркивает эксперт.
Тем не менее такие инициативы уже появлялись на уровне парламентских предложений.
Принципиально важно, что у Украины в этом вопросе существует зафиксированная официальная позиция. Речь идёт об Экологическом договоре для Украины, документе, размещённом на сайте президента и подписанном международными общественными фигурами, включая Грету Тунберг. В этом документе прямо говорится, что восстановление страны не может происходить за счёт уничтожения природы, а ключевые инфраструктурные проекты должны проходить независимую международную экологическую оценку.
Однако наличие документа не гарантирует его выполнения. Василюк обращает внимание на опасную тенденцию: давление бизнес-лобби направлено не на территории, разрушенные войной и часто недоступные, а на уцелевшие природные ресурсы – заказники, леса, водоёмы.
«Самое циничное – это попытка “добивать” именно то, что осталось целым. Дерево нам не повезут из Италии, грунт – из Франции. Всё будет добываться на месте. В условиях войны такие решения легче проталкивать, прикрываясь аргументами срочности и исключительности», – говорит он.
О рисках такого подхода предупреждают и представители гражданского общества.
«Сегодня “зелёное восстановление” в Украине часто сводится к энергетическому переходу, тогда как вопросы загрязнённых почв, разрушенных экосистем и охраняемых территорий считаются второстепенными», – отмечает Виктория Губарева, журналистка издания Rubryka, много лет работающая с экологической тематикой.
По её словам, без комплексного взгляда восстановление может воспроизвести старые ошибки под новым, “зелёным” брендом.
На фоне войны меняется и сама роль гражданского общества. Экологические организации всё чаще берут на себя функции, которые раньше выполняло государство: от мониторинга последствий боевых действий до практических проектов по энергообеспечению и адаптации на местах.
«Сегодня бюджеты на экологию в Украине фактически обнулены, а давление на оставшиеся природные территории растёт», – говорит Ирина Ставчук, экспертка European Climate Foundation.
Этот сдвиг отражает более широкий вызов: война не только разрушает экосистемы, но и радикально меняет условия, в которых придётся принимать решения о будущем территорий. Вопрос сегодня заключается не только в том, какой ущерб нанесён природе, но и в том, какие из этих последствий станут необратимыми – и какие ошибки могут быть допущены уже после окончания войны.
По оценкам, 138,5 тысячи квадратных километров территории в Украине остаются потенциально заминированными.
Сейчас идёт крупный сбор на разминирование трёх объектов в Херсонской, Харьковской и Киевской областях. Каждый донат — это конкретный шаг к тому, чтобы освобождённые земли снова стали пригодными для жизни.
Поддержать сбор можно тут.